Дело было к концу обучения. Школа духовной психологии — Радикальное прощение, RPT. Мы в группе уже друг друга прочистили как могли. Кости предков перебрали, детские травмы проработали, всё что нашлось — отпустили. И вот накануне сессии с сокурсницей я думаю: ну что ещё? Что во мне такого осталось, чтобы не впустую время потратить?

И тут — как по заказу.

Весна. Я делаю москитные сетки, еду с заказа на велике, усталый но довольный. Звонит сын.

“Пап, приезжай. Меня забрали в милицию.”

Еду в отделение, всю дорогу читаю законы, накручиваю себя. Они не имели права. Несовершеннолетний. Превышение полномочий. Приезжаю — на взводе. Забираю сына. Приезжаю домой — не могу уснуть. Ворочаюсь, внутри всё кипит.

И тут понимаю — вот оно. Вот что проработать. Живее некуда.

Утро. Даша — сокурсница из группы. Она в Испании, в роли психолога. Я в Москве, в роли клиента. Работаем онлайн.

“Даша, давай моих любимых ментов проработаем.”

Я ведь всю жизнь их не любил. Не могу объяснить почему — просто не любил. Как будто они мне что-то должны. Или я им. Провоцировал, нарывался, попадал в дурацкие ситуации. И не задумывался об этом. Ну не люблю и не люблю. Мало ли кто ментов не любит.

Начинаем. Она ведёт, я расслабляюсь. И вдруг чувствую — руки начинает щипать, скулы сводит. Я это знаю. Это как при холотропном дыхании — когда тело начинает вскрывать то, что голова прячет.

Говорю: “Даша, подожди.” Начинаю дышать глубже, чаще.

Она видит меня на экране — руки скрючиваются, лицо перекашивает.

“Толя! Толя, с тобой всё в порядке?!”

А я еле говорю: “Даша… всё нормально. Мне это нужно.”

И проваливаюсь.

Я на войне. Не вижу чётко — скорее чувствую телом. Ров или окоп. Грязь. Дождь сверху льёт на спину. Где-то рядом — танки. Не знаю, вижу их или ощущаю, но они есть.

У меня раздроблены обе руки. Одна висит, вторая оторвана. Я умираю.

И вот что меня сжигает — не боль, не страх. Гнев. Дикий, нечеловеческий. Я не могу отомстить. Не могу ничего сделать. Руки — которыми мог бы — уничтожены. И я ухожу с этим гневом. Непрожитым.

А потом — щелчок.

Я понимаю. Просто понимаю — как будто кто-то включил свет в комнате, где я сорок лет ходил на ощупь. Милиция = враги. Форма = форма. Не из этой жизни.

Проходит время. Курсы закончены. Я еду в Крылатское — к любимой сокурснице, которую не видел много лет. Лето, солнышко, концерты на открытом воздухе. Стою на платформе, жду электричку. В одной руке мороженое, в другой сигарета. Доволен жизнью как кот.

С другой стороны платформы идут два милиционера. Прямо ко мне. Ну да — курю в неположенном месте.

Документов нет. Забирают в отделение.

Один уходит “пробивать по базе”. Я сижу, жду. И вспоминаю — год назад похожая история: катались с другом на великах ночью, патруль прицепился, продержали до утра. Жена тогда среди ночи, напуганная, прислала фото паспорта — не пригодилось, всё равно до утра просидел. Но фотка в телефоне осталась.

Слышу, как он кричит в трубку: “Ни хрена у вас на него нет!”

Захожу к нему. “Да есть, не переживай. Вот, фотка паспорта — пиши.”

Он смотрит на меня. Не понимает. Говорит: “Блин, даже писать на тебя ничего не хочется.”

Я смеюсь. “Да я понимаю, ты бюджетный. Я сам на бюджете работал. Пиши, делай свою работу.”

Он начинает жаловаться — мне до пенсии пять лет, мне уже тридцать пять скоро…

Я смотрю на него. “Мне сорок четыре,” — говорю.

Он глаза округлил.

“В паспорт глянь.”

“Да ладно!”

“А потому что не прогибаюсь.” И улыбаюсь.

С тех пор милиция меня нисколько не волнует. Не стал смелее. Не выучил законы. Просто тот гнев уже не живёт в теле и не провоцирует к себе внимание.

…Пока пишу, вспомнил сон. Мне лет пять, может меньше, ещё в детский сад ходил. Просыпаюсь — а внутри такой гнев, что не помещается в маленьком теле. Снилась война. Солдаты стенка на стенку, форма Второй мировой. Меня убили. И я проснулся не с испугом — с яростью.

Оно было всегда. Тело помнило с самого начала. Просто в этой жизни сработали старые установки — давно неактуальные, но сорок лет исправно работавшие против меня.

Верить в прошлые жизни необязательно. Я и сам не настаиваю. Но тело помнит то, что голова забыла. И когда ему дают пространство рассказать свою историю — случаются вещи, которые словами не объяснишь. А жизнью — видно сразу.